ГИГАНТСКОЕ РАССЛОЕНИЕ НА СЕЛЕ

ПРОШЛО УЖЕ ПОЧТИ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ ПОСЛЕ ТОГО, КАК В РОССИИ ВМЕСТЕ С СОВЕТСКИМ ИСЧЕЗ И КОЛХОЗНЫЙ СТРОЙ. ЧТО ВОЗНИКЛО НА ЕГО ОБЛОМКАХ И ФОРМИРУЕТСЯ ЛИ В РОССИИ НОВОЕ КУЛАЧЕСТВО КАК КЛАСС?

Земельные реформы бывают разными. Одни проводятся революционными правительствами, которые ищут массовой поддержки крестьянства, как это было в Мексике в 1930-х годах. Инициатором других становятся сами крестьяне, захватывающие помещичьи земли, как это было в России в 1917 году. Постсоветская же аграрная реформа в России (как, кстати, и реформа 1860-х годов) проводилась сверху, по инициативе правительства, чтобы перестроить экономику национального сельского хозяйства. В результате советский колхозный строй прекратил существование, появилась частная собственность на землю, сформировался рынок сельскохозяйственных угодий. Итоги земельной реформы в России в 1990-х годах подводит в новой книге Стивен Вегрен, профессор Южного методистского университета в США. Исследователь полемизирует с другими авторами, недавно высказывавшимися на эту тему, в частности с Джессикой Аллина-Писано из Оттавского университета. В вышедшей в 2007 году книге Аллина-Писано сравнивала право собственности за землю в постсоветской России с потемкинскими деревнями: на бумаге появились миллионы собственников земли, но в реальности все осталось по-прежнему. Московские реформаторы, считает она, пытались ввести в стране частную собственность, но сопротивление многочисленных бюрократов всех уровней, не желавших перераспределения земель, а также самих крестьян, считавших приватизацию земли несправедливой, привело к провалу аграрной реформы.

Вегрен не спорит с неутешительной оценкой результатов реформы, однако считает, что никакого особенного сопротивления со стороны крестьян и бюрократов не было. По мнению исследователя, в идее реформы с самого начала содержалось внутреннее противоречие. Власти стремились ввести частную собственность на землю, но в то же время хотели ограничить право крестьян распоряжаться этой землей, не допустить "спекуляции". Отсюда и решение выделять колхозникам не непосредственно землю, а паи, то есть потенциальное право затребовать свою долю бывших колхозных угодий. В итоге, как известно, большая часть паев так и не была конвертирована в реальную собственность, а осталась в распоряжении бывших колхозов, превратившихся в акционерные общества. Это облегчило скупку земель крупным инвесторам и привело к появлению не миллионов частных ферм, как на это рассчитывали реформаторы, а крупного агробизнеса. (Следует, впрочем, учесть, что, по некоторым оценкам, до 50% паев, то есть прав на бывшие колхозные земли, досталось тем, кто не работал в сельском хозяйстве,- колхозным пенсионерам, врачам, учителям и другим специалистам, а также наследникам бывших колхозников.)

Соответственно, первая половина книги Вегрена посвящена истории постсоветской аграрной реформы и эволюции государственной политики в области крестьянского землевладения в 1990-2000-х годах. Обнаружить какие-то новые факты автору, по правде говоря, не удалось: соответствующие главы, построенные на пересказе законодательных актов и газетных статей, едва ли будут интересны российскому читателю. После прочтения первой части книги так и остается непонятным, почему реформа приняла именно такую, а не какую-то иную форму.

Гораздо интереснее, однако, вторая часть, основанная на результатах опросов, проводившихся по заказу автора в 1990-х и 2000-х годах и охватывавших до 900 человек в нескольких регионах. Автор исходит из простого допущения. Размер пая не зависел от конкретного колхозника: общая площадь имеющихся земель просто делилась на количество тех, кто мог на них претендовать. А если это так, то размер реальных земельных угодий определяется индивидуальными экономическими стратегиями крестьян. В дополнение к уже имеющемуся приусадебному участку крестьянин мог арендовать землю, мог конвертировать часть своего пая в реальную собственность и так далее. Проанализировав данные об этом реальном (а не "паевом") землевладении и другую информацию, полученную в ходе опросов, Вегрен приходит к выводу: реформа привела к социальному расслоению на селе. Причем расслоение наблюдается, даже если не брать в расчет немногочисленных частных фермеров.

Для начала исследователь выясняет, какие факторы влияют на размер реального землевладения. По данным опроса, проводившегося в 2006 году, меньше всего земли оказалось у пенсионеров и неполных или бездетных семей. Семьи, где есть оба родителя и несколько детей, имеют земли на порядок больше. Если же рассматривать семьи с точки зрения профессионального статуса, то здесь безусловными лидерами оказываются "деревенские боссы", бывшие и нынешние председатели, управляющие, директора. У них в среднем оказалось 3,7 га на семью против 0,61 га у семей рядовых колхозников. У 95% сельских семей находящийся в пользовании надел не превышал 1 га. Для сравнения: у вынесенных в этом исследовании за скобки частных фермеров земли приходится по 66,5 га на человека.

Значимым оказывается и уровень образования: чем больше классов средней школы окончил бывший колхозник, тем больше у него сейчас земли. Это, впрочем, предсказуемо: наиболее образованными являются как раз "деревенские боссы" - бывшие председатели, колхозные агрономы и так далее.

Со временем разрыв в уровне реального землевладения увеличивался. Если оценивать только реальные наделы, то у наиболее состоятельных 10% селян их средний размер вырос в 1995-2003 годах с 2,7 до 15,9 га на семью, а у самых бедных 10% снизился с 0,58 до 0,42 га на семью.

Конечно, даже и 15 га на семью недостаточно для ведения хоть какого-нибудь товарного аграрного производства. Данные Вегрена показывают, что по состоянию на 2006 год даже "деревенские боссы" потребляли 94% выращенных ими на своей земле фруктов, 67% картошки и больше половины овощей. Лишь по мясу и молоку показатели собственного потребления (соответственно 24 и 15%) низки достаточно, чтобы можно было говорить о минимальной товарности этих хозяйств. Но эти показатели, скорее всего, объясняются тем, что мясо и молоко просто-напросто хуже хранятся, чем картошка, и хозяева вынуждены продавать то, что их семьи не могут потребить немедленно.

И, тем не менее Вегрен полагает, что даже незначительные различия в размере земельных участков ведут к существенным различиям в уровне жизни и даже в мировоззрении, то есть в конечном итоге к формированию классовой структуры на селе. В 2006 году ежемесячный доход 10% самых зажиточных селян составлял в среднем 38 330 руб. на семью, а 10% самых бедных - 3530 руб. на семью, то есть в десять с лишним раз меньше. По количеству коров в хозяйстве соотношение было 2,8 головы к 0,11, свиней - 4,1 к 0,14, кур - 30 к 14. Средняя богатая семья владела 0,98 автомобиля, 0,45 грузовика и 0,7 трактора. Для бедной семьи эти показатели составляли соответственно 0,27, 0,08 и 0,06. Сильно огрубляя, можно сказать, что среди наиболее зажиточных каждая семья имеет автомобиль, каждая вторая - грузовик или трактор, тогда как среди бедняков машина есть лишь у каждого третьего.

Важнее всего то, что, по данным Вегрена, различия в уровне благосостояния напрямую транслируются в мировоззренческие различия. В ходе опроса 2003 года лишь 4% самых бедных крестьян согласились с утверждением, что правительство должно продолжить рыночные реформы в сельском хозяйстве, тогда как среди самых зажиточных таких было уже 30%. Все без исключения бедняки согласились с утверждением, что проводимые правительством реформы "ударили по таким людям, как я". Среди зажиточных таких оказалось лишь половина. Ни один бедняк не высказался против предложения вернуться к советской системе, тогда как среди состоятельных с этим согласилось только 15%.

Подобные различия, по данным Вегрена, наблюдаются и в сфере трудовой этики. В 2001 году, отвечая на вопрос: "Что может ваша семья сделать, чтобы улучшить свое экономическое положение?",- 52% бедняков сказали: "Работать больше", но каждый четвертый заявил: "Ничего". Среди самых богатых вариант "работать больше" выбрали 76%, а "ничего" - лишь 12%. В 2003 году контраст оказался еще более резким. Респондентам было предложено оценить утверждение: "Те, кто упорно работает, живут лучше". Среди бедняков с ним согласились менее 10%, среди самых зажиточных - 40%. Более высокий уровень благосостояния сочетается также с более отчетливым ощущением самостоятельности: лишь 26% бедняков считают, что способны контролировать собственную жизнь, тогда как среди состоятельных крестьян таких насчитывается 78%.

Интереснее всего тут, конечно, вопрос о причинно-следственной связи: собственность ли трансформирует мировоззрение крестьянина, или, напротив, мировоззрение помогает приобретению собственности. Вегрен доказывает, что размер собственности определяется имеющимися у семьи ресурсами, в первую очередь числом работников, подразумевая, что взгляды на жизнь вторичны и трансформируются под влиянием экономических факторов. В любом случае существенно то, что даже самые трудолюбивые и сознательные крестьяне не наращивают свои земельные владения дальше, не конвертируют паи в частную собственность. Впрочем, это тоже понятно: многие из них - те самые "деревенские боссы", директора акционерных обществ и "агрофирм", в которые превратились колхозы. И они более всего заинтересованы в сохранении коллективных владений, которыми они на практике и управляют.

Источник: http://www.geo-garant.ru